Полнолуние, ага. И затмение лунное. Что такое были эти холодные, дикие и такие дальние края в 16 веке…  Как это всё было тут, на отдаленной заставе, в «забытой Богом» земле? Предлагаю вместо Болотной устроить митинг в Обдорском остроге, на Полярном круге. Куда как более "снежно-революционно" и без ленточек белых, и на самом деле, действенное средство против московских бесов.

Менталитетно, что вся «романтика» покорения диких народов пришла к нам с Запада.  Немного совсем побродив вот по этому месту, меня вдруг осенило).. про покорение Сибири. Это же было практически так же, как с индейцами… Только вот наша литература это так не романтизировала, стеснялись, видимо… Ну, вот Арсеньев про Дерсу написал, но ведь это же не так, как про «ирокезов и гуронов». Какие возвышенные и сентиментальные байки можно было бы понапридумывать, ан – нет. Не было у нас в культуре такого лицемерия – сначала уничтожить, а потом  романтизировать. А что было?

Была, как я поняла – война. Колонизация. «Бремя белых».

Что чувствовал тут воевода «с десяти сотоварищи», на которого возлагалась нелегкая задача основать город в условиях враждебной местности%) пусть за частоколом и вот с такими пушечками против сотен местных аборигенов%)

Вообще, русские городки или остроги для сбора ясака и контроля за вывозом пушнины возникали, как правило, на пересечении основных транспортных путей. Ясак - на языке монгольских и тюркских племён обозначает дань, уплачиваемую обыкновенно натурой, главным образом пушниной («мягкой рухлядью», как её называли на Руси).Так на Оби выросли Березов (1595 г.), Сургут (1594 г.) и вслед за ними Обдорск (1595 г.). Согласно письменным свидетельствам возникновение Обдорского городка было связано с подавлением восстания северных ханты и самоедов, которые в 1595 г. осадили Березов. Отряд казаков под командованием князя Петра Горчакова, разгромивший бунтарей, спустился вниз по Оби и покорил непокорное Обдорское княжество. Сам же самоедский князь был отправлен в Москву и крещен под именем Василия. Затем уже как вассал государя отпущен обратно.

С большим скептизмом относясь к новоделу, всё же решила посетить.

Удивительно, как удалось  создать такое – вроде всё из тех же бревён и досок, как на детских площадках с горками и качелями, честно говоря, думала так и будет выглядеть…Вообще, этому месту с почти двухметровым культурным слоем - повезло.

Еще в конце прошлого века, в 1994 году  к городским властям обратился такой уникальный человек, как А. В. Ополовников, занимавшийся реставрацией всей нашей русской деревянной архитектуры, и особенно северной, еще с 1950-х. Достаточно сказать, что именно он реставрировал Кижи, и первый увидел их такими, как сейчас привыкли видеть мы. Его метод, как известно, включал удаление поздних сохранившихся элементов во имя воссоздания "первоначального, подлинно народного вида памятника". В случае с Салехардом все было проще - острога в реальности нет, и удалять нечего. "У Обдорска, похоже, еще многое впереди!", - сказал архитектор, - "и тем большего расцвета города можно ожидать,чем основательнее его нынешняя жизнь будет связана с древней героической историей".

Тут хорошо и как-то по-военному строго - на самом деле. А со стены частокола открывается самый лучший вид на Обдорск - современный Салехард...

Единственная и действительно без гвоздей сделанная башня - Никольская, создана под руководством самого Ополовникова.

Остальное - просто по его эскизам.  И всё равно получилось чудо. Бревна как будто вспомнили то, чего с ними никогда не было.

И церковь эта - Св. Василия Великого. Каппадокийского.

И еще тут памятник этот… казакам, основателям Салехарда-Обдорска… Ох, так и не установленный крест.

Понимаю, что не очень хорошо прерываться на историю христианства в Сибири, но ведь для очень многих, как и для меня - это белое пятно в истории нашей страны…  Да и памятник этот понять без этой истории нельзя. Поэтому всё-таки привожу (аж 5 страниц) изрядно отредактированный отрывок из популярной (по жанру) книжки Липатова «Ночной Директор». В конце концов, можно ведь и просто проскроллить.

«Православная вера на сибирские просторы проникла давно. Ещё новгородские ратные люди и купцы, русские поморы, и просто искатели приключений и наживы, несмотря на все их сословные различия, в первую очередь были верующими людьми. Хотя они и считали, что Сибирский край населён дикими и языческими племенами, но своей веры никому насильно не навязывали. Поэтому сейчас создаётся стойкое впечатление, что во всех новых сибирских городах, при первой же возможности, сразу начинали строиться, православные храмы, монастыри или церкви и часовни. Но так ли было на самом деле? Всё-таки, когда была срублена первая церковь в Обдорске?

Официально принято считать, что Обдорск был основан в 1595 году, и казаки сразу же приступили к строительству укреплений, жилья, и в том числе, церкви. Но как показывают новейшие исследования истории этого села, постоянное жильё здесь стали строить не ранее середины XVII века.

Дело в том, что от царских указов и до их претворения в жизнь очень большой и тернистый путь, занимающий немало времени. Надо вспомнить, что дело происходило в средневековье, то есть поездов и вездеходов, а тем более самолётов ещё не было, люди оказывались оторванными от воеводских и административных центров на многие месяцы, так что вполне можно предположить, что жить им приходилось своим умом, приспосабливаясь к существующей действительности, а не к столичным директивам.

Например, как часто и с какой регулярностью сменялись казачьи команды, в какое время это происходило, была ли это полная или частичная ротация, каков был состав команд? Очень интересует быт первых «насельников» острога: как они заготавливали съестные припасы, чем питались, их служба и досуг, духовная и семейная жизнь? Были ли у них краткосрочные или долгосрочные командировки, ведь от этого зависело, как была организована жизнь в острожке.

Но если всё же предположить, что в середине XVII века здесь появилось мизерное постоянное население, то это были, скорее всего, представители фискальных органов: таможенники, сборщики ясака, казачьи команды, время от времени вынужденные гасить вспышки недовольства аборигенов. Вот тут возникает естественный вопрос, стоило ли для них строить часовню, а тем более церковь? И без сомнения, такое культовое сооружение временами всё же оставалось без присмотра священнослужителя, ведь трудно представить, чтобы он оставался один, без охраны и поддержки русских, к тому же, ради кого было служить, если селение периодически пустело, пусть даже на короткое время. Церковь без священника, а тем более в поселении безлюдном или малолюдном большую часть года, тогда было делом немыслимым. Даже в более обжитом и населённом юге Тобольской губернии, первые храмы, основанные в самом начале XVII века, вскоре были закрыты именно из-за отсутствия прихожан.   К тому же священников не хватало.

Попытки реконструировать прошлое на косвенных предположениях не дадут объективной картины. Поэтому необходимо изучить документы, сохранившиеся в архивах. И вот здесь выяснилось, что документов, отражающих хоть какую-то деятельность Обдорской церкви, пока не обнаружено.

Историки указывают, что кроме указов о возможном строительстве, обязательно должны были быть и документы, отражающие повседневную деятельность. Например, логично предположить, что туда должны были делаться вклады, либо выдаваться денежные вознаграждения на царские или храмовые праздники. Но таких денежных поступлений не зафиксировано, хотя в других церквях Берёзовского уезда, подобные платежи зарегистрированы в таможенных книгах, там было отмечено всё, вплоть до копеечки. Документальные сведения появляются лишь в сороковых годах XVIII  столетия, когда была заложена, и в начале пятидесятых годов освящена Васильевская церковь.  В конце концов, туда должен был быть назначен священник. Но ничего этого в архивах не обнаружено. А между тем Обдорская застава неоднократно фигурирует в описаниях дел Сибирского приказа. И в этих документах, ни слова о здешней церкви! Нет ни единого словечка о священниках Обдорского прихода!

Во всяком случае, пока нет достаточных документальных свидетельств. Так что следует признать, что первой по времени возникновения является церковь во имя святого Василия Великого, выстроенная в середине XVIII  столетия.

Дело сдвинулось после того, как в 1742 году в Тобольске принял крещение остяцкий князь Василий Мурзин Тайшин. Но до этого в Сибири произошло много важных событий, так или иначе повлиявших на жизнь Обдорске.

Вплоть до петровских реформ сибирских инородцев насильно не крестили. И не потому, что местные племена активно сопротивлялись насаждению новой религии, а просто некому было проповедовать слово Божие в землицах, где идолопоклонничество обитало на протяжении тысячелетий. В московских палатах отлично понимали эту проблему. К тому же хватало трудностей и с самими православными. Так что перед сибирскими церковниками встало много вопросов, о которых в России даже не могли помыслить. Но сибирская жизнь диктовала свои условия, и их необходимо было решать как можно скорее.

Киприан.В 1621 году в Сибирь был направлен архиепископ Тобольский и Сибирский Киприан. Он стал духовным владыкой самой обширной епархии России, простёршейся от Уральского хребта до отдалённых восточных рубежей государства. Расстояния и дикость этих мест многих пугали, и сложно судить, чем являлось это назначение — почётной ссылкой или повышением. Но Киприана подобные трудности не смущали.

Даже трудно себе представить, какие эмоции бушевали в душе у первого архиепископа, когда он увидел, что творилось в Сибири. Тем более знакомство с местными нравами началось ещё в дороге, затянувшейся на несколько месяцев. Так что времени посмотреть на дела епархии, так сказать, воочию, поближе познакомиться с людьми и проблемами у него было более чем предостаточно.

Уже на следующий год Киприан отписал Михаилу Федоровичу и святейшему патриарху Филарету, причины своего столь долгого проезда в Тобольск. Дело в том, что с ним было направлено несколько чёрных и белых попов набранных «по государеву указу, а не по доброй воле», как он указал в своей грамоте, и «прибранных» по большей части в самой Москве. Видимо, этот «прибор» оказался не совсем удачен. Киприан потом добавил, что почти все отказались ехать в этот край далёкий, а некоторые умудрились даже сбежать по дороге в Верхотурье.

Когда же их всё-таки собрали пред его ясны очи, то, как он продолжал в своём письме, произошла некрасивая сцена:

«Подняли шум и слёзы и вопли с женами и детьми и говорили — Бог осудит их разлучника, того, кто разлучил их с домами, родом и племенем. И едучи с Верхотурья по всем сибирским городам и в Тобольске, тех своих речей не переменили ... говорили непригожие слова про патриарха, а мне бесчестие многое учинили». 

В Тобольске преосвященный увидел совсем уж безрадостную картину, но уже царившую среди вверенной ему паствы мирян:

«Многие русские люди ходят без крестов, едят «всякую скверну» вместе с инородцами, живут «не по закону» с калмыцкими, татарскими и вогульскими жёнами, кровосмесничают — женятся на сестрах двоюродных и родных, на дочерях своих, «блудом посягают» на своих матерей и дочерей, закладывают жён на сроки. А те люди, у которых они бывают в закладе, живут с ними и «блуд творят беззазорно» до тех пор, пока мужья их обратно не выкупят».

Но, в то же время, сами сибиряки жаловались на то, что в селениях нет церквей, а если где и стоят, то служить в них некому. Их письма обычно заканчивались жалобой на то, что младенцы умирают без крещения, а взрослые без покаяния. Некому было хоронить и венчать.

Так что отцу Киприану поначалу приходилось заниматься не столько крещением инородцев, а сколько наведением элементарного порядка среди духовенства и простых обывателей.

Такой упадок религиозных чувств объясняется очень легко. В Сибири, особенно в немногочисленных городах, лицом к лицу столкнулись люди разных национальностей, религий и нравственных понятий. Но проблемы были и внутри самого духовенства. Даже те, кто всё-таки остался служить в новообретённых землях, мечтали лишь об одном, скорее отсюда вырваться.

Наверное, в тот момент Киприан остался совсем один. Даже соратники его не поддерживали. Ведь кто сюда в основном ехал? Ну, уж во всяком случае, по своим моральным качествам мало кто дотягивал до царского указа, в котором говорилось, чтобы отправлять сюда «людей добрых, крепкожительных, духовных учителей, которые жили бы по преданию и по правилам святых апостолов, а не бражников».

Наверное, патриарх всея Руси Филарет очень расстроился, а может и разгневался, прочитав очередное письмо от Киприана, которое он написал в 1623 году:

«Те попы в церковных службах быть не хотят и в церкви не служат и не слушают, да кроме этого выставляют ропот великий и государева денежнаго и хлебнаго жалованья не взяли и живут самовольством».

Не лучшим образом себя вели и разные старцы, певчие дьяки и другие, приехавшие с архиепископом в Тобольск. Они постоянно приходили к нему и со скандалом требовали возвращения в Москву. А когда он отказал в их просьбе, то особо жаждавшие уехать на тёплый юг, поступили очень просто:

«24 января 1622 года во время заутрени келейник, старец Никифор, певчие дьяки четыре человека, приноровя ключ, отомкнули замок у сеней, взломали ящик и вытащили из него денег 90 рублей, а так же английское сукно. Затем, накупив самопалов и пороху и соединившись с другими архиепископскими людьми, побежали из Тобольска на Русь». 

Можно только посочувствовать священнослужителям тех времён. Они были оторваны от дома, от привычной среды, в которой жили, причём их заставили ехать сюда насильно. А что здесь их ожидало? Суровый климат, абсолютно неустроенный быт, притеснения воевод, дикий край и варварские обычаи язычников, и многое другое. В Москве хорошо понимали, что с суровой действительностью примирить их смогут лишь хорошие деньги. Поэтому жалование им было положено очень высокое, столько же получали служивые люди высшей статьи.

Но не всё можно измерить деньгами. И не всё они решают в этой жизни.

Была и ещё одна причина, на первый взгляд невидимая нам, ныне живущим, но весьма существенная для людей той поры. И даже более важная, чем деньги.

Сибирь для православных христиан была не только «золотым дном», а позже местом ссылки. В первую очередь для духовенства это были земли иноземные, нехристианские, то есть не освящённые Богом. А коли так, то на поганых землях православному человеку делать нечего.

Должно было свершиться нечто из ряда вон выходящее, чтобы отношение русских первопроходцев к этим землям в корне изменилось. И ровно через пятьдесят лет после основания первого русского городка в Сибири произошло событие, перевернувшее всю дальнейшую историю христианизации края. А впрочем, и всей дальнейшей жизни сибиряков.

Тобольск почти сразу стал не только столицей, но центром сибирского православия. Может быть, именно поэтому здесь, в июле 1636 года, одной женщине явилась пресвятая Богородица с чудотворцем Николаем. Богородица повелела сказать о своём святом явлении архиепископу, воеводам и всем христолюбивым людям, чтобы во имя её святого знамения, которое было в Новгороде, воздвигнули в селе Абалак Тобольского уезда, другую церковь, рядом с церковью Преображения.

В тот момент само знамение было воспринято как покровительство Богородицы над приобретённым краем. Более того, Богородица до сих пор почитается и как заступница России. Так что это знамение сыграло огромную роль. Но чудеса и знамения на этом не прекратились. Через несколько лет произошло обретение мощей первого сибирского святого – Василия Мангазейского. В это же время скончался блаженный Симеон Верхотурский, признанный праведным ещё при жизни. А в конце XVII века в монастыре на берегу реки Исеть скончался старец Далмат, почитаемый людьми, как местный святой.

Лещинский.Православие в Сибири неспешно распространялось, пока на Российский престол не сел царь-реформатор Пётр I. До начала его реформ православную веру среди инородцев насильно не насаждали. Известен указ от 1685 года, где сибирским воеводам предписывалось, что если кто из них захочет принять крещение по своей воле, то крестить, «а неволею никаких иноземцев крестить не велеть!». Далее в этом указе особо отмечалось, что «Сибирь государство дальнее и стоит меж бусурманских и иных вер многих земель…». 

Этот указ хорошо показывает, как неустойчиво ещё было положение русской администрации в этом «государстве», и любые насильственные действия со стороны государевых людей могли вызвать самые непредсказуемые последствия. Когда Пётр Алексеевич окончательно утвердился на троне, начались поиски будущего сибирского пастыря. Требования, поставленные царём, были высокими, это хорошо видно из указа от 18 июля 1700 года, по которому для «просвещения светом Евангельского учения сибирских инородцев» в Сибирь:

«Назначить пастыря не только добраго и украшающагося непорочным житием, но и ученаго, который взял бы с собою в Сибирь несколько образованных иноков, способных к изучению тамошних языков, и с помощью их, будучи митрополитом в Тобольске, мог бы с помощью Божиею, исподволь приводить в познание истиннаго Бога слепотствующих и закоснелых в идолослужении жителей Сибири и Монголии». 

Выбор на эту должность был небольшой, и в результате предпочтение отдали Филофею Лещинскому. В 1702 году его возвели в сан митрополита и отправили в Тобольск. Здесь он сразу горячо взялся за проповедническое дело. Его поддержал тогдашний губернатор Сибири М.П. Гагарин.

В 1706 году Пётр I решил, что подготовка к массовой христианизации закончена, и можно переходить к активным действиям. Но до этого было решено пригласить князей из Ляпино и Обдорска и спросить их, желают ли они принять христианство. Если согласятся, «то обнадежить их царскою милостью и жалованьем и объявить им, что они будут владеть своими улусами и людьми по-прежнему».  Для крещения они должны были приехать к митрополиту на софийский двор. Если же сам Лещинский захочет отправиться в «низовые города для церковного исправления», то обеспечивать его подводами «и зимою и летом».  И на вооружении миссионеров была не только сила слова, но и сила оружия. В указе повелевалось:

«Все кумиры и кумирницы их сожигать и на местах их строить часовни и церкви. Самих остяков и вогулов от мала до велика крестить». 

Однако первый опыт оказался неудачен. Снаряжённая на следующий год Филофеем Лещинским миссия закончилась полным фиаско. Проповеди миссионеров не возымели должного действия, и потому успех этого мероприятия оказался весьма скуден. Только немногие из остяков согласились принять новую веру. Большинство же не только отказывалось от крещения, но и «принимало и провожало миссионеров с ожесточением».  Берёзовские ханты изгнали миссионеров со своей земли.

В Москве требовали активных действий, 7 июня 1711 году царь подписал ещё одну грамоту, где предписывалось более решительно крестить инородцев, а для этого «выбрав по своему разсмотрению из монахов или из священников, человека добраго».  Этот указ привёз губернатор М.П. Гагарин и вручил Лещинскому, принявшему к этому времени схиму под именем Феодора. Он должен был вплотную заняться миссионерством, а для этого, как повелевала царская грамота:

«… ехать вниз по великой реке Оби до Березова и далей, и где найдут по юртам остяцким их прелестные мнимые боги шайтаны, тех огнем палить и рубить и капища их разорить, а вместо тех капищ часовни строить и святые иконы поставляти, и их остяков приводить ко крещению; ... и которые остяки малые и великие веруют и крестятся, тем... ясачные доимки все оставлять указали и впредь не спрашивать... А если возможно, то того ради исправления, и самому тебе богомольцу нашему ехать в вышеписанные места и приводить тех идолопоклонников ко истинной, ко христианской вере. А ко крещению им кафтаны белые и рубашки из нашей казны и хлеб, по рассмотрению, такожде давать указали. А если кто остяки учинят противность сему нашему великого государя указу, и тем будет казнь смертная…». 

Так начался следующий этап христианизации Сибири, растянувшийся на многие десятилетия, но тоже закончившийся ничем, хотя усилий было приложено немало.

Увещевания Филофея на первых порах возымели успех. Дошло даже до того, что остяки сами позволили сжечь идола бога Рыб, русские его называли Обским Стариком. Он был сделан из дерева в виде человека с огромным жестяным носом, стеклянными глазами, рогами и короткими руками, одетым в красный суконный кафтан. Рядом, на святилище, лежало различное оружие.

Но не везде ему так спокойно удавалось уговорить инородцев расстаться со своими идолами. В Шурышкарском районе остяки с оружием в руках стали защищать своё божество, тоже сделанного по подобию человека, но с серебряным лицом.

На следующий год митрополит вновь отправился вниз по Оби, продолжать свою миссию, закрепляя успех. В одном месте его встретили воинственно настроенные зыряне. 

Это были потомки зырян или пермяков, которые в конце  XIV  века ушли сюда вслед за своим главным жрецом Памою из Перми, бежав от крещения, которое проводил святой Стефан Пермский. Они не только не хотели слушать проповеди, но даже не позволили пристать к берегу. Сильный шторм выбросил судно на отмель, и проповеднику по грудь в воде пришлось идти к берегу. Но после смирения святителя Лещинского и его речей, дело вскоре приняло благоприятный оборот, и через три дня они приняли христианство. Остяки из других «юрт» принимали святое крещение без особого сопротивления, за исключением жителей Мало-Атлымских юрт, там тридцать человек сбежало от миссионеров на север, в сторону Обдорска, дойдя до «Оксарковских юрт», впрочем, там их упрямые миссионеры всё равно уговорили принять новую веру. За время этой экспедиции в христианство было обращено около трёх тысяч пятисот человек. 

Веря в успех проповедования, и стараясь его закрепить, в этот же год, губернатору было велено для новокрещённых в каждой волости построить за казённый счёт по церкви и назначить туда священников, выдавая им жалованье по десять рублей и «хлеба по 7 четвертей в год». При этом, Пётр I предписывал Гагарину «всеконечно приложить труд сделать церкви». Деньги было «повелено» давать «из неокладных доходов» Казанской митрополии, по тысяче рублей на постройку церквей для инородцев, приобретение необходимой утвари и подарки крестившимся аборигенам. 

И вот что странно, даже в это время, нигде не упоминалась церковь в Обдорске, которая якобы была уже построена.

Ободрённый успехом второй экспедиции, Лещинский в 1714 году вновь отправился вниз по Оби, надеясь добрать до Обдорска. Экспедиция началась в июне, а домой они возвратились лишь в сентябре, но за эти месяцы проповедник неожиданно осознал, кроме того что язычники со своей верой расстаются неохотно, но у него объявились сильные конкуренты. Неожиданно для них ситуация обострилась. В Буренских юртах на Филофея и его свиту нежданно-негаданно напали озлобленные вооружённые остяки. Трое человек было ранено, но даже это не остановило проповедника, он остался на берегу и начал молится за их души. Остяцкий старшина выстрелил в митрополита, «но пуля пролетела сквозь сутану, трепыхавшуюся на ветру, не коснувшись тела».  После этого случая его уже стали чтить как своего отца и даже как Апостола. В дальнейшем путешествие митрополита протекало более спокойно, инородцы, крещённые им ранее, встречали миссионера «как отца с радостью и покорно выслушивали его наставления».  Другие же язычники, ранее упорствовавшие, начали свободно соглашаться на принятие христианства. Сыграл свою неоценимую роль и приказ, чтоб инородцев собирать в одном месте. Много было крестившихся в Берёзове, там собрались не только рядовые остяки, но и их князья, но важнее всего, что там же принял новую веру «обдорский «остяцкий и самоедский) князь Тайша Гында во святом крещении Алексий, крестившийся с женою».

Чтобы закрепить успех миссионерской деятельности, для крестившихся митрополит Лещинский начал основывать церкви. Но вот что странно, среди перечисленных мест, где возводились новые церкви, снова нет ни единого упоминания об Обдорске.

Дальше дело пошло уже проще. Слава о крестителе летела быстрей пущенной стрелы, и где бы Лещинский ни останавливался, его встречали как святого и некоторые язычники даже принимали крещение. Но по-прежнему, всё было не так просто, как хотелось бы миссионерам, некоторые идолопоклонники отчаянно сопротивлялись. Так что за несколько лет проповеднической деятельности было убито и ранено несколько сподвижников митрополита. В дальнейшем митрополит крестил инородцев в остальных местах Тобольской губернии, возложив эту обязанность на других священников. Впрочем, успех их работы был гораздо хуже. Но здесь надо учитывать, что, даже крестившись, аборигены по большому счёту по-прежнему оставались воинствующими идолопоклонниками. Так в 1716 году, тот же обдорский князец Тайша Гыднин, вроде бы уже принявший христианское учение, неожиданно для русской администрации решил отомстить «новокрещенцам» за измену язычеству, послав на такого же князя Семёна, но только из Ляпинской волости, «своего брата Микишку» с «воровской самоядью». Из челобитной пострадавшего князца стало ясно, что погромщики были настроены весьма решительно, они собирались убить князя Семёна, подняв его «на копья». А причиной послужило то, что «он прежде нас крестился».

На следующий год в берёзовскую администрацию был прислан царский указ «с повелением немедленно выехать в Обдорск и приготовить там всё к приезду митрополита».  Местным остякам было приказано, чтоб собрались в Обдорск, но сам Лещинский не смог выехать туда, послав другого проповедника, труды которого пропали втуне, «обдоряне с необыкновенным упорством держались язычества и никто из них не принял христианства». 

Активная деятельность православных миссионеров привела к непредсказуемым результатам. Инородцы раскололись на два лагеря. Те, которые яростно придерживались веры своих отцов, жестоко убивали новокрещёных и даже «по древнему своему обычаю, вырезывали их сердца и ели».  И это был не единичный случай подобной жестокой конфронтации, во время разгоревшейся религиозной войны, невольно спровоцированной отцами-миссионерами. А ведь только в Берёзовском уезде в 1722 году священник Михаил Степанов сжёг семьдесят пять «кумирниц со идолы», а на следующий год представители русской администрации отобрали и сожгли тысячу двести деревянных и пять железных идолов. А вообще, согласно только официальной статистике Филофей Лещинский умудрился крестить около сорока тысяч язычников.  Естественно, аборигены как могли, сопротивлялись такому невиданному натиску.

В 1722 году один из местных князей с Куновата доносил берёзовскому военному коменданту, что в последние годы, и «в феврале 1722 года приезжали к ним обдорские самоеды», грабили и убивали крещеных остяков. После них налёт на эти местности сделали набег ещё сто двадцать самоедов, ограбив жителей и угнав семьсот оленей они убежали к берегам ледовитого океана, где, как они были уверены, их никто не достанет. В том же году жители Ляпинской волости подверглись нападению ста тридцати самоедов. Налётчики развели вокруг городка огонь, «церковь и всех жителей ограбили». Но этого им было мало, убив несколько несчастных остяков, они варварски изувечили их трупы, и «вырезав, сердца их съели». Не встретив серьёзного сопротивления они отправились дальше, убивая попавшихся им крещёных остяков.

Чтобы в дальнейшем пресечь подобные беззакония, 19 июня 1725 года берёзовскому воеводе в очередной раз было предписано «охранять волости остяцкия от самоедов и по разным местам разосланы были казаки с огнестрельным оружием». А в качестве превентивной меры снова вспомнили и успешно применили систему аманатов, которая прошла испытания не одним десятилетием. Говоря иными словами, брали заложников из «лучших самоедов». После этих мер, набеги самоедов на какое-то время прекратились. 

Вследствие этих непредвиденных вооружённых конфликтов, сбор ясака неминуемо упал. В Москве пришлось задуматься над создавшимся сложным положением, но проповедование не сворачивали. Например, 1 сентября 1720 года снова вышел указ о строительстве церквей для сибирских новокрещенцев. Для этих целей планировалось выдавать по тысяче рублей, а священники стали получать по десять рублей. А для поддержания морального духа принявших христианство, вышло распоряжение о выдаче им «награждений» и освободить от всех налогов и сборов на три года.  Подобные льготы, по замыслу кремлёвских стратегов, должны были привлечь и артачащихся идолопоклонников. Но, как показала дальнейшая практика, подобные мероприятия помогали мало. Видимо, в Москве всё же были довольны результатами, потому что 15 сентября это гоже года сам император Пётр I прислал Филофею Лещинскому похвальную грамоту, в которой, между прочим говорилось:

«И ты бы богомолец наш преосвященный Феодор Митрополит, видя к себе Нашу Великаго Государя милость, о крещении помянутых иноверцев в православную Кафолическую веру еще чинил усердное старание: и к Сибирскому губернатору с товарищи о том для ведома из Сената Наш Великаго Государя указ послан». 

И тем удивительнее эта похвала, что характер у Лещинского был очень тяжёлый, он шёл к своей цели, невзирая на все трудности и препоны, чинимые местными князцами. Но у проповедника возникли проблемы совершенно с другой стороны. В своих письмах он жаловался, что вопреки царским указам, местная власть ему ничем не помогает. Он умудрился испортить отношения со многими местными чиновниками. В 1724 году он даёт новому сибирскому князю Черкасскому отзыв о казаках, бывших с ним во время миссионерского хода:

«Четырнадцать лет как начал крестить… и всегда давали мне на посылку солдатов по десятку и по два, и не казаков, для того, что служивые суть справнейшие»; а нонеча с казацкаго строю, которые бывают более мне помехою и развращают от крещения иноземцев, а к нынешнему моему отправлению дано шесть казаков. О нужды приму и казаков пять, а шестой непременно надобен солдат (Дмитрий Еркашев), который не единожды бывал со мною по рекам разным, чтоб тех казаков и управлял и следовал о их службе по нашему указу». 

Кстати, в 1721 году в Тобольск был назначен новый митрополит Антоний I, в миру – Стаховский. Он чем мог, помогал Лещинскому, и видимо понимая что схимник-миссионер с начальством общаться практически не умеет, поэтому стал своеобразным посредником между ним и местной администрацией, а также «назначая ученых и надежных людей надзирать за жизнью новообращенных христиан». 

Но дело всё же постепенно налаживалось, например, в 1723 году было крещено двести инородцев. Но более успешному продвижению православия среди язычников, мешали сами русские, как это, ни покажется странным. Лещинский часто совершал путешествия с миссионерскими целями и видел, как относятся к аборигенам русских поселенцы. Сохранилась его жалоба Антонию Стаховскому, отправленная из в 1725 году:

«Русские из березовских жителей ездят в юрты к новокрещенным остякам с вином и пивом, поят их и выманивают дорогую рухлядь. Казаки, посылаемые за сбором ясака, нередко берут красиволицых жен и девиц из инородок, будто в подводы, дорогою безчестят, а застращенные остяки бить челом на них не смеют. Русские за самую дешевую цену от 2 рублей до 50 копеек медью берут у крещенных остяков мальчиков и девочек в слуги и совершают над ними крепостные акты. Казаки ясачники, у кого взять ясак по бедности не могут, таковых бьют и мучат. Некоторые из березовских жителей, считая долги на умерших дедах и отцах остяков, приезжают в юрты и насильно берут котлы, топоры, лошадей, собак и прочее». 

Во время своего четвёртого миссионерского похода, состоявшегося в 1726 году, в июле месяце Филофею всё-таки удалось доплыть до Обдорска. Вернее, до Обдорска он так и не доехал, остановившись возле «летних юрт», где жил обдорский остяцкий князь Тайша Гындин, сейчас это место называется Горно-Князевск. Так что была ли в Обдорске церковь, проповеднику воочию не довелось узнать. А вот по косвенным свидетельствам можно сделать вывод, что православного влияния там практически не ощущалось. Дело в том, что как и практически везде, Лещинского встретили весьма неприветливо. Более ста человек остяков и самоедов «по внушению» Гындина даже не позволили сойти ему на берег, но когда же ему удалось ступить на твёрдую землю, и начал убеждать «оставить идолов и поклоняться Истинному Богу», то инородцы начали на него кричать, ругаться, а потом схватились за луки. В этот критический момент Филофей чуть не лишился жизни. 

До Москвы доходили сведения об активной деятельности митрополита Сибирского и Тобольского на стезе миссионерства и о конфликтах между ним и руководством губернии.

Но до поры до времени предпочитали не вмешивались в эти дела. В конце концов, поступающие жалобы вынудили правительство сделать ему внушение, о том, чтобы перестал так активно заниматься христианизацией инородцев, так как это их восстанавливало против русских, а обстановка на Обском Севере и так была неспокойной. Крещение даже внутри самоедских и остяцких племён вызывало у них самих раскол, который приводил к жестоким набегам на своих же соплеменников. В итоге всё это вело к их неплатёжеспособности.

Так что и здесь меркантильные интересы, преследуемые государством, перевесили духовные блага. В итоге дело дошло до того, что в конце XVIII века среди туземцев снова усилились волнения, на этот раз вызванные распространением слухов о предполагающейся насильственной христианизации. Сенат был вынужден издать постановление о приостановлении деятельности проповедников на севере Сибири. В двадцатых годах XIX столетия был даже принят Устав вводивший свободу вероисповедания для «кочевых и бродячих инородцев», то есть «инородцы не исповедующие христианской веры, имеют свободу отправлять богослужение по их закону и обрядам».  А духовенство было обязано при обращении их в христианскую веру «поступать по правилам кротким, одними убеждениями, без малейших принуждений». Земскому начальству приказывалось «не допускать стеснения инородцев». 

Филофей Лещинский уже не увидел результатов своей проповеднической работы в Сибири, как наперекор всему православная вера всё же укреплялась среди идолопоклонников, он скончался 31 мая 1727 года. Первоапостол Сибирских инородцев, просветитель Берёзовских остяков и печальник за них пред Царём митрополит Филофей, в схиме Феодор, был погребён в Тюменском монастыре. 

Филофей Лещинский был безгранично верен тому пути, который избрал, по которому шёл всю жизнь, считая его единственно верным и возможным. Для православия в Сибири митрополит сделал очень много, но вот у потомков в памяти остались лишь его миссионерская деятельность и непримиримая война с язычеством. А ведь же он беспощадно критиковал и власти и русских колонизаторов. В общем всех, кто не хотел жить по божеским законам, нарушал их.

Храм Св. Василия Великого. О том, когда была построена первая церковь в Обдорске, сломано немало копий, причём споры до сих пор не затихают, всё-таки некоторым сложно отказаться от мысли, что церковь была построена гораздо позже. И тут дело не только в консерватизме, всегда хочется думать, что история твоей малой родины самая  древняя, самая лучшая.

Но зато сейчас можно с уверенностью сейчас сказать, что первый документ с упоминанием Васильевской церкви, датируется 1746 годом.

Наверное, разговоры о постройке культового сооружения для православных ходили уже давно, к этому времени здесь, скорее всего, уже появилось постоянное население, а значит вопрос о церкви, или хотя бы часовни встал остро. К тому же необходимо было продолжать крещение инородцев, а без священника, который жил был здесь постоянно, это было сделать невозможно. Все эти причины привели к долгожданному указу, который вышел 12 августа 1746 года, в котором говорилось:

«… велено в Обдорской волости, где князец Василий Тайшин жительство имеет, заложить церковь деревянную во имя святаго Василия Великого. Того ради тебе, священнику Кузнецову, во оном августе месяце во оной обдорской волости заложить церковь деревянную во имя святаго Василия Великого, а по заложении той церкви репортовать в заказных дел некоснительно, а к построенной той церкви плотников приказать и в том имеет наблюдательство закащик протопоп Гавриил Максимов». 

Для того чтобы заработала любая церковь, мало построить стены и покрыть их крышей, необходимо ещё было и внутреннее наполнение. Для богослужения требовались иконы, колокола, различная утварь, одеяния для священников, книги и прочее. В Основном, к 1747 году строительство было закончено, но возникла большая проблема, требуемые предметы было трудно купить. 31 мая тобольская таможня, которой было поручено снабдить обдорскую церковь, отвечала, что у прибывших в Тобольск с «ирбицкой ярмонки купецких людей» ничего нужного не было, у тобольских купцов тоже ничего не нашли.  Более того, никто не взялся доставить необходимое даже по договору.  Недостающие предметы культа пришлось искать по всем городам Сибири, обращались даже в Москву.

Но всё когда-нибудь заканчивается. 20 января 1751 года протопоп Андрей Васильев написал долгожданный рапорт, что церковь по надлежащему чиноположению генваря перваго дня сего 1751 году освящена». 

Пробежало всего восемнадцать лет, и в Березове услышали о проблемах полярной церкви. Дело в том, что по некоторым документам, она была построена круглого кедрового леса,  во всяком случае, так было написано в различных документах и письмах, но есть некоторые обстоятельства подвергающие сомнению это утверждение. Сейчас точно известно одно, что церковь строили из так называемого барочного леса, то есть из барж. Или, во всяком случае, часть здания. Как было написано в указе от 1747 года, где велелось начать строительство, летом казаки должны были «по приплаве … оную барку изломать».  Только в этом случае надо бы уточнить, из какой именно древесины строили «оные» барки. Но уж во всяком случае, никак не из «круглого». Так что и в этом случае, желание начальства совсем не совпадало с возможностями граждан.

Иначе трудно объяснить, почему к 1769 году в церкви уже требовалось провести ремонт крыши. Кроме этого, местные попы и прихожане просили разрешения о починке старой печи, топить приходилось много, так как «объявленная церковь построена весьма велика, что по здешнему климату в зиму за великими морозами и за скудостью дров нагревать не можно». 

За всю историю свою многолетнюю историю «этот храм перестраивался три, достовернее же два раза».  Но, несмотря на все усилия прихожан и священнослужителей, здание пришло в полную ветхость, потому 14 июля 1813 года из Берёзовского духовного правления пришёл указ тобольскому притчу о постройке новой церкви.

Разобрали старую церковь не сразу же после выхода распоряжения церковных властей, а лишь в 1817 году. Строили её также не спеша, освятив лишь 25 июня 1823 года.

После открытия каменного храма, старая деревянная церковь полностью перешла в ведение православной миссии. Но здание уже не отвечало всем требованиям, выдвигаемых церковными властями, к тому же оно стала тесным, всё больше и больше кочевников приходило сюда, чтоб поклониться иконам, поставить свечу. Поэтому одного ремонта, хоть и капитального, было явно недостаточно. Время и обстоятельства требовали нового здания.

Начиная с апреля, всё лето и осень 1903 года на Обдорском холме стучали топоры, слышались голоса рабочих, все торопились, благо нескончаемый полярный день позволял работать хоть целыми сутками, ведь до наступления зимних холодов требовалось хотя бы вчерне закончить новую миссионерскую церковь. Весь стройматериал, в том числе и строевой лес, были доставлены из Тобольска. На этот раз долгостроя удалось избежать, ведь не надо забывать, что к этому времени был накоплен большой опыт строительства в местных условиях, к тому же само здание строилось не на новом месте, в дело можно было использовать целые брёвна, оставшиеся от старой постройки. И судя по всему, подготовка началась заблаговременно, к тому же судоходство по Оби стало более-менее регулярным, так что снабжение в летнее время стало постоянным. А ещё неоценимую финансовую и организационную помощь оказал берёзовский купец и церковный староста Василий Абрамович Оленев, во многом именно благодаря его усилиям церковь была выстроена в срок и «благоукрашена» . В результате 8 ноября 1903 года во вновь отстроенной церкви началось богослужение. И это несмотря на то, что строилась она не на государственный «кошт», а на собственные средства и добровольные пожертвования.  Обошёлся этот храм миссии в шестнадцать тысяч рублей.

Новая церковь верой и правдой служила отцам-миссионерам вплоть до революции 1917 года. После того как православная вера оказалась пережитком и новые власти предали её анафеме, встал вопрос, что делать с этим строением. Решение нашли быстро, там разместили типографию газеты «Красный Север», а позже, в середине XX века, там был речной вокзал. 

Трудно сказать, оказались ли на этот раз стены Васильевской церкви более прочными, но как бы там ни было, здание простояло до начала XXI столетия, пока его не снесли. «

Когда я сюда попала - тут не было никого. Совсем. И с самого утра не было, всё засыпано свежим снегом... Может, поэтому еще такое сильное у меня впечатление.

Мистика. Всё очень живое и единое.

Да памятник этот... Не знаю, что в нем.  не очень художественный, но очень он тут к месту. В Екатеринбурге делали, что-то изучали...

Но неважно, искренний получился и эмоциональный.

И всё время вспоминала Ополовникова…  

Это его - лебединая песня. В этом году, в ноябре как  раз сто лет ему было…

«В 1955 году Ополовников снял деревянную обшивку с Преображенской церкви Кижей. Под гнилым, покоробленным тесом были бревна, простые бревна. Когда реставратор снимает с иконы позднейшие записи, искажения и грязь, он просто возвращает нам краски. В деревянной архитектуре красками были бревна, а кистью топор. Бревна дают тень, на них по-иному ложится свет, они придают стенам выпуклость, объем, массу. Обшитая тесом колокольня Кижского погоста, с точки зрения деревянной архитектуры, является упадком, эклектикой. Ибо плоские гладкие стены ее сделаны под камень - в этом случае особенностями дерева как художественного материала полностью пренебрегли. Ополовников снял обшивку и железо с главок, потому что железо - тоже другая краска, которой писать по дереву может только дальтоник. Под железом было найдено несколько старых лемехов, когда-то покрывавших купола. Они тоже давали главкам совершенно иной рисунок, свет, тень и объем. По образцу старых лемехов было вырублено более 30 тысяч новых. Считалось и считается, что доски предохраняли бревна от влаги и ветра, активных разрушителей древесины. Но Ополовников доказал, что от обшивки было больше вреда, чем пользы.»

У Ополовникова и его дочери много книг. Их книги – крик, рвущийся из глубины сердца: за три четверти века отец и дочь Ополовниковы видели только разрушение. Пытались противостоять – восстанавливали, свозили самое ценное в музеи, – но почти тщетно. Легко ли видеть тщету собственных усилий? Чудом спасенные в 1950-е и буквально по бревнышку перебранные Ополовниковым и его коллегами Кижи изуродованы (из лучших намерений, разумеется) в 1980-х неумелой реставрацией. Изуродованы настолько, что два достойных кижских плотника, Константин Клинов и Борис Ёлупов, работавшие в свое время с Ополовниковым, покончили с собой. «Невыносимо тяжко было им пребывать в атмосфере антихристовой вакханалии, утвердившейся под сенью древнерусского храма».

Конечно, когда ясные, глубокие строки о гармонии и соразмерности вдруг прерываются криком – это коробит... Ах, как это некрасиво – выть и кричать посреди стильной академической лекции. Но как иначе? Ополовников писал: «Когда смотришь в мутно-серую, тупо-холодную зыбь Ангары, становится то жутко, то беспредельно тоскливо. Сесть бы на берегу и завыть, как барбос... Но – нет. Нельзя. Уныние разрушительно, оно безбожно, потому что нет в нем ни веры, ни надежды, ни любви».